Источники сведений о былой растительности
Особенности растительности прошлых веков положены в основу восстановления природных у ...

Степи Причерноморья
Полоса степей тянется вдоль северных берегов Черного и Азовского морей, занимая Азово ...

ЗАВЛЕКАЮЩИЕ МУРАВЬЕВ И МУХ
Ни один здравомыслящий человек не станет пробовать веселку, заявил недавно нидерландс ...

От нотных знаков до фонотек
Тиню, тиню, тиню,Спрецию, э-Kia,Кверек, пи, пи,Тио, тио, тио, тике,Квтио, квтио, квти ...

СНАЧАЛА ИСКОПАЕМАЯ, ПОТОМ ЖИВАЯ
История с метасеквойей похожа на детектив. В 1941 году японский ботаник Ш. Мики описа ...
Учимся понимать животных, насекомых и растения » В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

ТАИНСТВЕННОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Страна вечной мерзлоты на своих бесконечных пространствах таит еще очень много загадочного. С самолета, пересекающего сердце этой страны—Центральную Якутию, земля внизу кажется ковром, сильно изъеденным молью: среди тайги и открытых мест рассыпано множество каких-то непонятных округлых и вытянутых пятен, сверкающих на солнце озерами или безводных. Вблизи это плоские впадины: небольшие или тянущиеся на километры, нередко сливающиеся между собой, иногда с обнаженными в берегах подземными льдами. Это самые цветущие места—оазисы среди засушливой равнины.
Откуда они? Как возникли? Что за удивительное явление природы?

Подробнее



В СТРАНЕ СТАРЫХ СНОВ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Он бежал мне навстречу по берегу Лены, смеющийся, рыжеватый, легкий на ногу, с рюкзаком за плечами и громадным толстым портфелем в руках, бежал, будто по улице где-нибудь в Москве или в Ленинграде, оттуда, где его высадил на берег случайный катер. Марголин появился передо мной вдруг, и я не удивилась, не видев его два года, как не удивлялась никогда, встречаясь во всех концах нашего бескрайнего Севера, куда бы ни поехала. И всегда почти сразу по приезде.
 —Ну, ясное дело,— закричал он восторженно еще
издали,— кого же мне еще встретить, как не вас,
привет!..
 Поздоровались, в который раз подивились необыкновенности наших встреч. И стали ждать катер и машину вдвоем.
 Вот так все и началось на правом берегу Лены прохладным августовским днем, пустым, бездеятельным, потому что не шла машина с моими рабочими, не было и катера, которого ждал Марголин с левого берега, из Якутска. И мы томились, сидя на сваленных в кучу бревнах на высоком песчаном обрыве. Река у наших ног лениво обмахивала берег влажным ветром.
 Катер из Якутска наконец пришел, привез ботаника Крутова из филиала Академии наук с громадной лайкой, такой, что, если бы не хвост классическим крючком, не разберешь: то ли волк, то ли громадная чернобуриха — мех чистейший, переливается на изгибах. Марголин получил с катера нужные бумаги, и мы сели на бревна уже втроем.
 —У собаки любопытная судьба,— сказал Марголин, но я не успела ему ответить, что слышала об этой истории давно, как Крутов перебил просьбой подвезти
его на моей машине до первого поселка в тайге.
Марголин, оказывается, хотел того же. Конечно, я на все соглашаюсь и хочу только, чтобы эта «моя» машина когда-нибудь наконец пришла.
 Кругов — высокий, узкий, монголистый, хотя и чисто русский; в возрасте. Не очень разговорчив, с небольшой одышкой — сердце. Приехал, чтобы поработать в «поле» вблизи якутских поселков, разбросанных по тайге, и потом присоединиться к большому своему отряду, что движется сейчас где-то к северу, около устья Алдана. Сидя на бревнах, он щурился на Лену, на ее лиловую ершисто-взрыхленную воду, на прозрачные пятна мелких облачков в небе и ласково похлопывал по шее привалившуюся к нему лайку. Крутое был суховат в обиходе — я знала его по заседаниям в филиале,— и нежность к собаке удивляла.
 Меня прислали сюда изучать работу построенных в конце тридцатых — сороковых годах небольших колхозных плотинок, которые стоят на маленьких, почти умирающих от засухи речках. Многие из них пересыхают, не доходят до своих устьев: в год тут выпадает всего сто—двести миллиметров осадков, как в самых засушливых странах мира.
 Опыта работы этих сооружений пока нет никто за ними никогда не наблюдал. Почему-то они уже не держат воду. Под речками лежит вечная мерзлота, и, возможно, она оттаяла. Вот это и надо проверить.

Подробнее



ДАВНИЕ ЗАГАДКИ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

В истории наук, как известно, все шло не просто. Гипотезы, идеи, открытия переживали то признание, то полное отрицание или забвение, а нередко возрождение. В отношении подземных льдов вполне применима старая формула: новое — это хорошо забытое старое.
 Еще в восемнадцатом веке стало известно о залежах мощных пластов подземных льдов на Севере. В начале девятнадцатого на Новой Земле обнаружили подземные льды в морозобойных трещинах в виде вертикальных клиньев. Клинья при этом имели непонятную вертикальную полосчатость. Однако с конца девятнадцатого века, по-видимому в связи с охватившими научный мир воззрениями на якобы существовавшее в прошлом обширное покровное оледенение севера Европы и Азии, о клиньях вроде забыли и вернулись мыслью к пластам, считая их остатками -таких оледенений.
 Следы покровного оледенения стали видеть повсюду, «увидели» и здесь, в Центральной Якутии. Все льды, что обнаруживали даже в малых по размеру шурфах, без особых раздумий и доказательств относили к покровным, глетчерным. Детально эти льды не исследовались.
 А потом пришла волна сомнений. К тому же на Таймыре в середине нашего века тоже были встречены подземные льды в виде клиньев и тоже полосатые! И вот недавно недалеко от нас, здесь, у озера Абалах, гляциологи наши, пройдя шурф-канаву, убедились, что льды в грунте действительно повсеместно залегают не пластами, а клиньями, жилами. То же, как потом оказалось, обнаружилось и в других местах. Гипотеза покровного оледенения Центральной Якутии теперь отпадала. Менялись и представления о границах распространения оледенений покровного типа вообще.
 К Абалаху подъехали к вечеру. Озеро сверкало какой-то чуждой белизной и казалось огромным. На берегу, сухом, обширном, травянистом, раскинулся палаточный городок мерзлотоведов. Уже собирались к ужину геофизики, буровики, гляциологи. Все они днем в разгонах. Звенел-стучал висящий на столбе рукомойник, перекликались голоса в палатках, кто-то нетерпеливый уже стоял у стола с кружкой.
 Почти главные «виновники торжества» — наши геофизики Раечка и Юра электрозондированием подтверждали, что в плане подземные льды рисуют решетку морозобойных трещин. Льдов оказалось очень много, все прикидывали: кое-где общий объем их получался больше грунта, который эти льды обжимал.
 Рая и Юра, раскрасневшиеся от солнца и волнения,— шутка ли, с их помощью восстанавливалась забытая гипотеза — вместе с рабочими таскали свои нелегкие катушки с проводами. У них выходило, что ледяные клинья в грунтовом разрезе идут иногда двумя этажами. Каждый клин, как оказалось при шурсровке, пронизан тончайшими вертикальными или косыми слоями илов, точно вуалевыми занавесями, которые книзу как бы стянуты в узел. И будто для подчеркивания художественности рисунка, во льдах цепочками снизу вверх тянулись пузырьки воздуха — выпуклые, объемные, отливающие металлическим блеском ртути.
 Раечка — небольшая, тонкокостная, чуть сутулая, Дочерна загоревшая, с облупившимся носом и выгоревшими волосами, в майке — вышла к ужину усталая, с горящими глазами, сдерживая радость.

Подробнее



РАДОСТИ И ГОРЕСТИ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Серая приземистая плотника из бревен, плотно втиснувшись в глубокий речной каньончик, сидела в нем затаившись, как большой заяц, разложивший по берегам длинные темные уши. Дощатый водослив под «зайцем» был сух и немного распучен по краям. С верховой стороны плотники сверкающим головастиком трепыхалось небольшое озерцо. Лежащий вверх по речке хвост головастика тихо подрагивал от слабо притекающей воды.
 Наконец я приняла отряд. Все уехали, начались мои работы. Эта плотника для меня больной, я врач и должна поставить диагноз, почему она перестала держать воду.
 Тайга светится желто-зеленым светом. От плотины она немного поотодвинулась. Борта речного каньончи-ка чуть ли не вертикальны, и в глубине, над самой водой, густые кусты пожелтели и закраснелись. Осень уверенно взяла кисти в свои руки и вдохновенно украшает нашу жизнь. Береза, смородина, шиповник, рябина — все кричит о последнем осеннем фестивале. Ивняк понахватал все, что летело мимо с деревьев, и даже нацепил на себя поднятые ветром листья и траву.
 Ни одна утонченная и тоскующая душа, привыкшая к изяществу городской жизни и не представляющая себе низменного и грубого существования вдали от центров культуры, не сможет придумать ничего более изысканного. Тут понимаешь в который раз, что человек учился искусству у природы и на ее творениях развивал свой вкус. Сколько еще времени будет он восторгаться природой и, как древний номад, воспевать все то, что видит вокруг себя,— небо, воду, деревья? Постоянная потребность в этом его не оставляет.
 Каждый любопытный человек должен, вероятно, желать пожить иногда в самых неожиданных условиях. Нам повезло — мы живем на сцене Дома культуры поселка. Ребята пришли в совершенный восторг, ибо сцена — место таинственное и недоступное простым смертным — тут отдана в полное их распоряжение. Просыпаться на сцене, засыпать за занавесом, раздвигать его перед завтраком и обедом с торжественным ударом в старую кастрюлю. Можно даже стучать кулаками по столу.
 Я заняла крошечную «артистическую», примыкающую к сцене. На полу спальный мешок, на вьючных ящиках и туалетный и рабочий стол — экспедиционный комфорт. Еще бы, это не палатка — можно стоять во весь рост, и от комаров укрытие. Ребята разложили свои мешки вокруг сцены. Из моего окна видны разбросанные вдали домики поселка, телеги, куры, коровы. Только волы с тяжелыми колодами саней искажают среднерусский пейзаж.
 В поселке оказалась кузня, и мы подправили свой буровой инструмент — наточили ложки и буры, поотби-ли штанги. Выяснилось, однако, что нет желонки.
 В первые же дни я взяла на работу старого якута Семена Шилова. Пришел он, бодро прихрамывая, невысокий, темно-коричневый, с сильно морщинистым веселым лицом и в ответ на мой сомневающийся взгляд— хватит ли у него сил вертеть штангу и даже просто тащить ее к плотине — тут же схватил Димку, спокойно сосавшего конфеты, и перевернул его два раза вверх ногами. Удовлетворенно, неторопливо сказал:
 — Такой сильный — видал? Все умей, все работать можьно.

Подробнее



СОМНЕВАЕШЬСЯ — ЗНАЧИТ СУЩЕСТВУЕШЬ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Наше Междуречье мне кажется одним из самых загадочных мест на планете. По своей особенности и необыкновенности — неповторимый край, поэтичный по сути, и это при полном отсутствии внешней броскости: ни снежных вершин, ни роскошных пейзажей с пальмами и водопадами.
 Эта молчаливая плоская земля хранит не одну загадку: громадные ледяные клинья в земле, полигональные трещины и мерзлый массив (включающий ал асы), то есть породы «ледового комплекса», до конца все еще не разгаданы. Как возникли, как развивались, что собой представляют—реки ли их создали, в чем уверено большинство исследователей, к которым присоединяюсь и я, или ветры, как думают некоторые?
 Всего этого хватило бы для воодушевления не одного молодого энтузиаста-искателя. Только этот энтузиаст должен понимать, что интересных приключений здесь не будет. Разве что приключения мысли.
 Мерзлотоведение, или геокриология,— наука молодая, мудрость ее накапливается постепенно. В ней еще многие загадочные письмена не прочтены, они как надписи на непонятном языке на древних камнях пустынь.
Мы живем в такое время, когда не только в мерзлотоведении, но и в географии в целом, да и в науках той же семьи — в геологии, геофизике и других, еще очень много неясного. У палеонтологов, например, по сих пор загадка номер один — это причина гибели гигантских ящеров. Жили, царствовали сто пятьдесят миллионов лет и почти внезапно, в смысле геологическом, исчезли. Только перечисление гипотез об этом занимает несколько страниц! Да и сама Вселенная еще тайна. Куда уж больше? И человеку эти тайны раскрываются как-то объемно-концентрически, как русские «матрешки» — одна в другой. А потом оказывается, что половина их вложена нами не туда, то есть мы их неправильно разместили.
 И первое появление воды на Земле пока дискутируется, и причины оледенений, и расширение Земли, и движение континентов. Соединялась ли когда-то Северная Америка с Южной наподобие складного ножа или нет? Расширяется ли Земпя? И если сама Вселенная то расширяется, то сжимается, почему тогда одно ее тело должно быть исключением?
 Кто-то хорошо сказал: то, что мы знаем,— ограниченно, то, чего мы не знаем,— бесконечно.
 В науке, молодой в особенности, нерешенные проблемы, как лампочки на стенде, вспыхивают там, где исследователь, работая, как бы нажимает кнопку: направляет свой взгляд на то или иное явление. И по цепной реакции, как только гасит кто-то своим знанием ту или иную светящуюся лампочку, взамен вспыхивает новая или даже созвездие их, требующее новых гипотез и поисков. Незнание, ставшее знанием,— источник новых незнаний. Можно преклоняться перед людьми, открывшими то, что известно сейчас каждому школьнику. Радоваться, что такие люди на Земле жили. И вспомнить Жуковского: «Не говорите мне — их нет, а с благодарностию — были...»
 Прав был Блок, говоря, что «народ собирает по капле жизненные соки для того, чтобы произвести из своей среды всякого, даже некрупного писателя, но так же собирает силы, чтобы дать и ученых, и всех творчески заряженных людей, на это уходят значительные силы народа, и мы не можем не помнить об этом всегда».

Подробнее



КРУТОВ И ДОНЧИ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Крутов в который уже раз появился у нас в последнем свете |сентябрьского вечера усталый, но веселый — радовался удачным работам. Привез обещанные брезентовые рукавицы и гречку. После общего ужина мы пошли с ним в мой закуток и, сидя на полу на спальных мешках, отводили в разговорах душу—она у меня давно была на голодном пайке. Почти тут же, словно исполняя мучившую его обязанность, Крутов вернулся к своему рассказу о Дончи. Я помнила его слова, что самое главное он рассказать не успел.
— Почему вы не можете это забыть?
 — Это моя история,— грустно сказал он.— И я не смогу ее забыть никогда. Меня давно уже могло не быть...
Удивленная, я молчала.
 ...Щенок превратился в красивого пса. Крутов достал руководство, привлек оказавшегося в городе дрессировщика для того, чтобы можно было брать собаку в экспедицию и оставлять ее сторожить лагерь (у них уже были там случаи грабежа). Лайки же от природы добродушны. Попутно он обучил ее ходить на базар к знакомому продавцу за продуктами — клал записку в кошелку, конверт с деньгами, и Дончи приносила требуемое. При нездоровье Крутова такая помощь собаки была весомой. Крутовскую «домработницу» знали все и дружелюбно ее приветствовали.
 В экспедиции с дальними маршрутами он уже не ездил, но без полевых работ не мыслил жизни. Не любил разговоров о возрасте, плохом самочувствии, пенсионерах — чудился намек. Уставая в маршрутах, с товарищами об этом не делился.
В прошлом году они работали в верховьях Алдана...
Тот день в июле уже с утра был жарким и душным — в восемь часов двадцать семь градусов в тени. «Вот тебе и Страна вечной мерзлоты»,—думал Крутов, покидая лагерь. Было тяжело идти, замирало сердце. Обычно в дороге все проходило, и он отделывался усталостью.
 Хуже всего были комары и пауты, еще мошка, присутствие которой обнаруживалось только острой болью. В накомарнике Крутов задыхался и поэтому носил его подняв сетку, как шляпу Почувствовал усталость и слабость от жары — целый день ходил по пеклу. Километра два прошел еще крупными глыбовыми россыпями гранитов, скользких от льдистых оттаивающих мхов. Немного отдохнув, выпил воды и занялся сбором лишайников, потом спустился в лощину, к небольшому болотцу. Комары набросились черной тучей.
 Он не помнил мгновения, когда потерял сознание. Человек не представляет себя ни до рождения, ни после конца.
 Ночью он дважды приходил в себя и снова растворялся в черной глубине. Смутно понимал, что ночь, чудились немыслимо яркие звезды, понимал, что умирает, был рад, что последнее его видение — эго звезды. Было широкое, всеобъемлющее равнодушие, как всепрощение. Всем и себе. Подумал полуосознанно, что человек в жизни раскрывается трижды: в юности— перед любимой, в зрелости — перед собой, а умирая — перед Вселенной.

Подробнее



ЛАБИРИНТЫ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Всегда помню я о волевых и целеустремленных людях, что когда-то, в веках ше-стнадцатом-семнадцатом, пробирались через это глухое тогда междуречье Лены и Амги, а вернее, Лены и Алдана. Места почти непроходимые, а впереди — горы, оледеневшие реки, страшные холода и голод. А они шли. Пересекали эти пространства, чтобы добраться до устья Хандыги, пройти по ней вверх, перевалить хребты, достичь Колымы. Или повернуть на юго-восток и через Юдому и притоки ее выйти к Охотскому морю. В середине девятнадцатого века здесь шел Мид-дендорф— будущий академик, тогда молодой начинающий ученый, первый мерзлотовед, первый исследователь вечной мерзлоты. В конце девятнадцатого двигался Черский, полубольной, фанатично-настойчивый, сильный волей. Да, многие шли здесь. Эти люди могут всем помочь примером своей целеустремленности и мужеством — я носила в себе их чаяния, понимала их страсть первопроходцев и разочарования.
 Есть у меня непреходящее сожаление, что многое на нашей планете я никогда не увижу... Где-то есть Индия, с детства влекущий Шпицберген и далекие острова в синеве Тихого океана. Мне всегда не хватало всей Земли.
 Людям науки, как писателям и художникам, нужна смена мест и впечатлений. Как землетрясения в земной коре, они рождают незнакомые ранее эмоции и творческие импульсы.
 Крутое говорит, что главное и самое ценное наше путешествие — внутрь себя, там много интересного, если разобраться и посмотреть повнимательней. Так-то оно так, но все же... Я по-хорошему завидую тем, кто много ездил. А интересно бы провести исследование о роли зависти в жизни человека, людей и целых поколений. О ее положительной и отрицательной роли. Какая перевесит? Стимулирующая роль зависти велика— это несомненно.
Живя, мы как бы вышиваем по канве — кто в день, кто в год по крестику. В результате — узор, рисунок. Хорошо, кто предварительно этот узор себе представил и держит в голове, он знает, какие где крестики надо ставить, чтобы был цвет и ритм и получалось бы искусство, а не ремесленная поделка. Таланты стихийно, без преднамеренности создают из своей жизни шедевры.
 На машине, если она исправна, а дожди не расквасили дороги, все кажется близким. Дороги по аласам проложены на десятки километров. Двигаясь по этому нашему подвальному этажу, мы нанизываем своим ходом аласы, как бусины, собирая необычайное ожерелье.
 Я много хожу пешком, от аласа к аласу чаще пробираюсь без тропинок. Ходить прозрачным, солнечным лесом — одна радость: лиственницы все еще стоят торжественные, создавая праздник моим поискам. Они так лучатся нестерпимой яркой желтизной, что и в сумерки от них светло. Когда же попадаю в какой-нибудь темный угол погибающего на корню леса, где чернота, сухость и ломкость мертвых веток и, главное, тяжелое непролазье, кажется, готова повернуть. Протащишься так шагов десять и изнемогаешь. Но вот преодолеешь эту немоготу еще метров десять или пятьдесят, и обнаружится, что снова пошел лес, как парк, весь в солнечных сквозняках. Тогда идешь, как победитель, и думаешь — никогда не надо унывать и отступать, одолевая дебри, надо превозмочь изнеможение, и обязательно набредешь тогда на свои солнечные поляны.

Подробнее



МУЗЫКА ЗВУЧИТ ФОРТЕ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Сегодняшняя моя удача не меньше. Сегодня я увидела, как русло современной речки само пересекает свой древний ход, вернее, остатки его, то есть саму себя! Чтобы легче это понять, надо представить себе змею, верхние кольца которой лежат на нижних, немного сдвинувшись. Речки, петляющие здесь по равнинам с малым уклоном, не перемывают полностью свои отложения, как это бывает обычно, или делают это в меньшей степени, местами же оставляют совсем нетронутые участки.
 Так незаметно отдалились от меня сами аласы со своими загадками, и меня потянуло на тайны этих необыкновенных речек.
 Что такое интуиция исследователя? Некоторые не признают ее вообще — как нечто несерьезное, даже идеалистическое, мистический род познания. Верить ведь можно только фактам, наблюдениям, анализу и логике. Ясно, все это необходимо, но мало. Можно собрать кучу фактов и, протерев их все логикой до дыр, не увидеть главного — искомого пути, который проходит где-то в двух сантиметрах.
 Интуиция может повести за собой не только на последнем этапе исследований, когда выводы, возможно, уже висят над головой, но и на этапе раннем и толкнуть к сбору именно тех фактов, которые казались раньше сторонними, ненужными. Вот это, я думаю, было у меня.
 Говорят, интуиция — это когда вывод или решение приходит якобы подсознательно (вот почему против нее и возражали), мимо логической цепочки. Но интуиция не вместо цепочек логических размышлений, а помимо них! Это срабатывает наша внутренняя ЭВМ, стремительно просматривая все заложенное в нее, добытое за жизнь. Отбирает годное, обыскивает все «запасники» и закоулки, где много лежит чего-то «почти готового», наклюнувшегося и еще не «разобранного», как привезенные из экспедиции вьючные ящики. Все сопоставляется, связывается воедино и согласно заданию, из многих решений получается единственное нужное направление. Интуиция, я думаю, «час пик» нашего существа, взлет, искра соединения в нашей физической системе — малой частичке материальной системы общей. И ничего идеалистического... Лобачевский назвал интуицию инстинктом человеческого ума. Беспокойство, вероятно, потому теребит меня, что где-то внутри аласы и речки все время связываются мной воедино, но четко я пока ничего не могу объяснить даже себе. Что-то накапливается и вот-вот переполнится. Думаю о грунтах. Как это они так выравнивают поверхность? Может, эти грунты какие-то особенные? Мне в этом что-то подскажет, наверно, наша лаборатория механики мерзлых грунтов в Москве. Она занимается их свойствами.
 Все, что родили деревья за весну и лето,— мягкую голубоватую пышность лиственниц, зеленые вороха берез, скромные наряды ив — холодные октябрьские ветры и ночные заморозки превратили в звучное цветение якутской осени. Нужно было дыхание холода, чтобы зажечь и расцветить душу леса, как, очевидно, человеческой душе нужна печаль, чтобы одухотворить лицо.

Подробнее



СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Когда человек чем-то увлечен, ему кажется, что его предмет должен интересовать всех. Молоденькая аспирантка-якутка из Института этнографии говорила тоненьким голоском:
 — У меня такая потрясающая тема — история танцев якутского народа. Вы их, наверно, совсем не знаете?
 — Ну как же,— отвечала я уверенно,— я же бывала на Чучур-Муране на весеннем празднике ыссыах. До рассвета вместе со всеми танцевала йохор.
—Ах, йохор — это же не все! — И тут ее чувство превосходства было побито почти детской радостью поделиться самым главным: — Вы не представляете,
как увлекательно то, что я делаю,— копать все дальше, выискивать, уточнять и наконец находить! Будто раздвигаешь время нашей старины.
 Молодец, якуточка. На глазах вырастает хорошее поколение. Я рассказала ей, что приехала только что с Лено-Амгинского междуречья, где изучала аласы. И голосок ее сник, стал чуть ли не горестно-сочувствующим:
 —Вы занимаетесь этими впадинами, в которых пасут коров? В них хорошая трава. А что в них изучать? Откуда возникли? Да там же лед в земле, не знаете? Он тает, вот и получается алас. И вам это интересно?
 Вот так, быстро и популярно, малышка объяснила мне, как, оказывается, просто все обстоит с аласами. Ее личико излучало снисходительную самоуверенность и сожаление о такой безрассудной и расточительной трате моей квалификации на вещи, известные даже ей.
 Да что там якуточка со своей снисходительностью! Я попала в неофиты у своих друзей-товарищей, и они мне теперь разъясняют то, чему вчера я сама обучала новичков. Почти вчера я была в их клане, и мы все пели хором, а сейчас я из клана выпала.
 Все же возвращение в теплый уют своей печки и к чисто вымытому полу всегда доставляет удовольствие. Не изменила я своей привычке и на этот раз. Три дня по приезде отсыпалась и отъедалась. Силы мне сейчас особенно нужны—для боя с моими друзьями-противниками. Я собираюсь очень скоро ошарашить их своим сообщением. Да, термокарст для них, оказывается, даже не гипотеза, а теория! А как они прошли мимо такого очевидного, бросающегося в глаза явления, как древняя работа рек? Потому только, что впадины изолированы и сидят, как жемчужины, отдельно одна от другой?
 Отоспавшись, с волнением и нетерпеливой радостью набросилась я на карты. Карты должны рассказать многое и, может быть, подтвердить, что я права. Но аласы — мои незаконные дети, их до времени надо прятать. Отчет же о плотинах имеет все преимущества законности, и свобода дневного служебного стола принадлежит ему...
 В отношении карт было обостренное чувство собственности ко всему, что увижу на них и пойму. Широкий простор зелени на одних был испещрен кружочками-аласами в миллиметр величиной, на других это были синие точечки, на крупных — громадные пятна, в которых можно разглядеть и озера и растительность.
 Вот и места наших плотинок, вокруг которых я бродила на рассвете и вечерами до ночи. Хорошо заметны и цепочки аласных долин, и соединяющие их речки-ручейки, извилисто-прерывистые. Карты меня не обманули.

Подробнее



УДИВИТЕЛЬНЫЕ КАРТЫ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Всвоих первых налетах на карты я как-то упустила, что цепочки аласов тоже иногда делают извилины, то есть закручиваются в петли, и очень большие, и эти петли уже вроде второго порядка. Такая была неожиданность.
Потом я внимательнее рассмотрела устья рек — плоские и низменные места, где уклоны поверхности наименьшие, а извилистость русла наибольшая и петли поэтому самые крупные. Немалую долю в это вносит и встречный подпор воды от принимающей реки. Лена — река большая, уровни ее подпрыгивают в паводки до десяти и больше метров, такая река может «махнуть» свои воды вверх по притокам, подпереть их, залить излучины-старицы, открытые ли, полузамкнутые ли или даже вовсе уже отрезанные — вперехлест через «горла», и превратить их на какое-то время в озера. Представляю себе, как тесно когда-то было в устье: одна речная петля наезжала на другую, касались они и «боками», «носами» и соединялись между собой, разрывая и размыкая узенькие перешейки, создавая «ворота» и мысы друг против друга. Зато теперь в устье Алдана почти пусто. В старых отчетах были фотоснимки. Если какому-нибудь новичку показать эти пейзажи и спросить, что это такое, не догадается! Грандиозный плоский карьер, из которого вынули породу, оставив прихотливой формы останцы. Скорее это выставка скульптур современных модернистов— какие-то острые выступы, углы, конусы, стоящие на голом полу,— все, что осталось от межаласий. Поверхность—сплошное почти аласное днище.
 Я, конечно, тут же пристала с расспросами, как, мол, объясняется все это? Объяснили — в устье часты затопления берегов рекой, движение воды и ее тепло способствовали полному вытаиванию мощных здесь подземных льдов.
 Ух ты! Я, понятно, сразу прицепилась—а как эти мощные льды могли в таких условиях при постоянных размывах образоваться? То есть при большой воде и ее тепле? Вырасти и сохраниться? Да еще в таком количестве, такие мощные? Ведь судя по жалким остаткам межаласий, здесь должен был лежать почти сплошной лед. А подземным льдам для роста требуется, как известно, уединение и сонный покой тысячелетий!
А карты продолжали поставлять мне сведения: аласные впадины почти всегда в большем количестве лежат слева по течению реки. И вдруг я вспоминаю— правильно! Это же закон Бэра — Бабинэ: все реки северного полушария при своем движении отклоняются вправо, значит, свои следы — старицы, озера — оставляют слева. В самом деле мельница моя работает шумно, или мне это только кажется?
 А вот в руках у меня самая мелкая карта — миллионка. Мы, полевики, миллионку за карту для работы не считаем, все в ней мелко, обобщенно. Но и на ней, на ее раскрашенных в зеленый цвет просторах, где нет уже и рек, хорошо видно, как петляет только растительность! Я-то знаю почему: под этими кольцами деревьев лежат погребенные берега исчезнувших речных петель...

Подробнее



ПОЛЯРНЫЕ ЭКСКУРСЫ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Морозно, холодно, туманно. Я задержалась в городе, в филиале, и, только выйдя на улицу вместе с картографом Николаем Ивановичем, подумала — как же доберусь я до своего уюта в Сергеляхе? Десять часов вечера, а кажется, ночь, и ни души.
 Дошпи до угла, и на этом первом же углу Николай Иванович со мной простился. Все же спросил:
— А как вы пойдете? Не боитесь?
— А что делать? — отозвалась я.
 — Ну, желаю благополучия. — И пошел направо.
Ему до дома десять минут, а мне за город семь километров морозной ночи. Пройти центр, окраины, неприятные проломленные заборы, километры снежно-мутного поля.
 Есть ли у мужчины долг, обязанность, наложенная природой, — проводить женщину? Или это в каждом случае его добрая воля, особое джентльменство, личная симпатия? А если долг, то всех ли? Только хорошую знакомую? И какую? И молодую и старую тоже? И кого?..
 Философия не согревала. Я топталась на углу. Николай Иванович давно уже дома. Конечно, никому не хочется тащиться семь километров туда да семь обратно. Скажет, надо было думать. Верно. Но там было такое, что я все забыла. Там были аэрофотоснимки нашего Междуречья и северного побережья вблизи Лены и Индигирки. Николай Иванович сделал огромное любезное дело: остался со мной и сидел до десяти вечера. Разве сравнить карты и аэрофотоснимки! И везде ал асы. Кто бы на моем месте не забыл о пути домой? И такая там густоверть из совеем изолированных аласов, из брошенных стариц и живых меандрирующих рек, а поверх них все расчерчено прямоугольной и пяти-шестиугольной сетками (там они есть, наши!) трещин, прямоугольными озерами, явно термокарстовыми. И такое все красноречивое, на таком разностадийном уровне, будто на базаре на выбор разложенное, что душе угодно, просто дух захватывает.
 Николай Иванович не понимал моей жадности и горячности. Я хватала листы из-под рук, ахала, бормотала: «Вот-вот, да-да, так, так...» — и ничего не объясняла. С собой на станцию он листы не дал.

Подробнее



ВСЕ ОСТАЕТСЯ ЛЮДЯМ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Неожиданно днем позвонил Крутов — в больнице умер его сотрудник и друг еще по Ленинграду Дмитрий Сергеевич, или, как его называли, Дээс. Крутов просил сходить с ним на квартиру друга. Когда-то я думала, что Крутов суховат, но как часто теперь он тепло раскрывается. Дээс давно овдовел, детей не было, и ни об одном из его родственников никто никогда не слышал. Болел он всего семь дней. Подвело сердце, на которое никогда не жаловался. Дээс, как и Крутов, немолод, кандидат, старший научный, всю жизнь ездил, работал точно и аккуратно. Как все, писал отчеты, статьи, кажется, была книга.
 Самое главное свое, по словам Крутова, Дээс собирался сделать в ближайшем будущем. Что именно, было неясно, но писание и защита докторской сюда явно не входили. Собирал какой-то материал, много и разнообразно читал. Архив его на работе и дома оказался огромным — шкафы ломились от папок с выкопировками, заметками, полевыми книжками, дневниками. Был уверен и — ушел. Это меня потрясло. Значит, бывает поздно, значит, излишний оптимизм не нужен. Время надо считать, обольщаться преступно. Задохнувшись, я пробормотала это.
 —Так что,— как-то сухо, даже резковато сказал Крутов, быстро взглянув на меня своими расширившимися монголистыми глазами,— страдать, да? Мучиться сейчас, что все пойдет прахом после нас? И сказал чуть позже:
 —Надо разобрать его дневники. Дээс считал, что в них его душа. И говорил: «Без души научной книги не напишешь. Я из своих дневников выну забытую душу и
вложу в то, что лежит в этих пыльных моих архивах».
 Дневники он вел всю жизнь. Не вложил. Не успел. Кажется, собирался на их основе написать хронику наших дней, нечто вроде «Истории моего современника» Короленко: о друзьях, эпохе, науке, о себе. Может, это и было его главным?
 Мы остановились на пороге одной из двух комнат. Дээс жил в академическом деревянном, только что построенном доме один. Убирать приходила молодая эстонка. Была пустая тишина, без ожидания. На шкафах терпеливо стояли маленькие хрустальные лебеди, необычные квадратные вазы.
 —Дээс любил мелкий хрусталь,— сказал Крутов,— смотрел на него, встав на стул. Всматривался в острые переливы света, цвета, в чистоту глубины, в замкнутость рисунка.
 Очень много книг Всегда трудно пройти мимо книг, а сейчас мне смотреть ничего не хотелось. Все было такое незащищенное, оставленное, такое беззащитно-ничейное, сиротское, что казалось кощунственным приглядываться, будто бередить чью-то живую боль.
 Архивы лежали пачками в углах комнат, под столами, в коридорчике у кухни, в самой кухоньке— крошечной. Кому все это осталось?
 — Жаль дневники и архивы,— сказала я,— вероятно, много интересного, ведь вся человеческая жизнь.
 — Да,— тихо ответил Крутов,— но это огромная работа, а у каждого из нас свое неразобранное тоже лежит и мучает. А годы скачут в бездну гигантскими
прыжками.

Подробнее



КОГДА НА УЛИЦЕ ШЕСТЬДЕСЯТ НИЖЕ НУЛЯ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Вечер. Тихо играет радио — этюды Рахманинова. Ощущение I покоя, на улице белый мороз, у меня дома натоплено. Хорошо читать и думать. Перечитываю Арсеньева. Когда-то, поздней дальневосточной осенью, солнечной и теплой, в золоте уже начинающих ржаветь дубов, мне пришлось исходить десятки километров одной, так случилось, в его местах, около озера Ханка, вблизи маньчжурской границы. Где-то там укрывался он от ураганного ветра в травяном шалаше, хитро устроенном Дерсу.
 Книги, как и люди, уходят. Бывает, книги путешествий сохраняются дольше. Арсеньев надолго останется из-за Дерсу. Думаю, что встреча с Дерсу Узала создала и самого Арсеньева как писателя-путешественника. Такова роль случая в жизни писателя.
 Бывает, еще только берешь в руки книгу автора, но уже знаешь, что душевная доверительность его для тебя — утоление жажды. Заранее предвкушаешь радость общения. Знаешь, мысли и настроение его созвучны твоим, ритм, стиль и содержание удовлетворяют какую-то очень важную твою потребность, пополняют нужную тебе сторону существования. Писатели могут при этом быть совсем разными. Сегодня у меня это Лавренев, Хемингуэй, Бабель, Паустовский, завтра— Голсуорси, Роллан, Пастернак и многие другие.
 Чужие мысли! Казалось бы, далекие от нас, они создают вокруг себя нечто вроде магнитного поля. И свои мысли возникают тогда, как токи в обмотке динамо, иногда совсем и не связанные с теми чужими.
 Чтение книг—научных ли, художественных ли — серьезное творческое действие. Мы подчиняемся влиянию каких-то неуловимых, заключенных в читаемом ферментов. Как в природе, в этом новом, едином, быстро создающемся организме «автор — читатель» ферменты работают избирательно. Каждый читающий откликается, улавливает, поглощает только свои ферменты из мыслей автора, даже незначительных слов героев, их поступков, движений, общего цвета и тона, оттенка написанного.
 Эти ферменты помогают проклюнуться в нас росткам чего-то не совсем даже ясного. На помощь бросается все знаемое, продуманное, ярким светом освещает оно вдруг самые дальние запасники памяти, может быть уже сданные в архив.
 ...Передача по радио кончилась, стало тихо. Низкий голос неторопливо, с придыханием стал что-то рассказывать. Как продолжение мыслей о чтении, я подумала, что даже простой разговор со случайным человеком— не научный, не специальный — иногда дает выход тому неясному, что человек носит в себе.
 Вспомнила сегодняшний случайный разговор на улице с товарищем из инженерного отдела. Разговаривали ни о чем и обо всем, как всегда это бывает на ходу, а я неожиданно нашла концовку своей статьи! Пыталась потом разобраться, как все происходило, и проследить за этим процессом.

Подробнее



В СТАРОМ ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Замоскворечье мне нравилось всегда. Тихими даже в наше шумное время, сонными переулочками, обилием старых удивительных церквей, которые отдых для глаз и внутренний толчок радости русской моей душе от красоты искусства прошлого нашей Родины.
В Замоскворечье наша мерзлотная лаборатория. И лаборатория мне нравилась домашностью, уютом, узким коридорчиком с переходами-ступеньками вверх-вниз. В небольших кабинетиках на синих горелках под прозрачными колпаками всегда что-то кипело и булькало в колбах, но всегда можно было враз согреть чай. В коридоре у телефона стоял муфель, от него шло тепло. Тихо гудели морозильные камеры. Они были большие и пугали случайных посетителей, когда летом из дверей их вылезали вдруг лаборанты в теплых Шапках и телогрейках. Движение, жизнь и в то же Время тишина.
 Нравились и тихие разговоры по кабинетам — о Науке, о людях, о жизни. В угловом кабинетике Занимались изучением текстуры и структуры вечномер-Злых и замороженных грунтов. В другом кто-то опреде-Лил пыльцу и споры растений, уточняя климат, что был двадцать и сто тысяч лег назад. Инженеры вникали в сложности напряжений, возникавших в мерзло-льдистых грунтах. И что-то уже выяснили физико-химики относительно тайны пучения грунтов, и как ведут себя при этом кристаллы замерзшей воды и частицы грунта, и что еще вмешивается в этот сложный процесс. И что-то «выудили» у природы за летнюю экспедицию ботаники о взаимодействии растительных корней и мерзлоты и теперь вполголоса жарко это обсуждают. После встречи с аласами прошло пять лет.
 Далеко позади остались у меня и несколько лет Алдана — таежного, оленного, с зимней ранней стужей и метелями в ноябре, с тридцатиградусными морозами в марте, того Алдана, где сейчас проходит Малый БАМ, а, когда ходила я, была медвежья глухомань. По четыре — шесть месяцев в году проводила я в экспедициях, выезжая из Якутска. Алдан был для меня целой эпохой. Он растворил меня в себе. И долго еще потом все было горячим — и голоса людей, с которыми простилась навсегда, и свет вечернего снега в ранних сумерках марта, и тихое парение черных полыней посреди бело-зеленых нагромождений льда, взорванного тугим напором незамерзающей воды родников, и запах распускающихся весенних лиственниц.
 Мой научный мерзлотно-гидрогеологический отряд искал в вечной мерзлоте воду—такая помимо науки была передо мной поставлена практическая задача — на Алдане намечалось строительство горнообогатительного комбината. Начинала я работы в марте и продолжала их иногда до ноября. Мы заставали и осень, и летнюю жару. Жара облегчалась для нас ветрами с наледных полей и свежестью источников, выходящих из самого сердца вечной мерзлоты.
 Алдан на несколько лет увел меня от аласов. Это был нелегкий, но притягательный труд. Потом были отчеты, статьи, доклады. И вот моим постоянным домом стала Москва. Теперь были планы написать статьи по Алдану, подготовить книгу. Теснота нашего института вынудила меня искать пристанища для обработки большого алданского материала вне его.

Подробнее



РОМАНТИКА АМЕРИКАНСКОГО СЕВЕРА

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Когда во мне поутихла алданская горячка, меня полностью поглотило былое пристрастие к аласам. Прикосновение к другому континенту— Американскому — тоже началось с карт. Надо было рассмотреть, что там делается с аласами. И вот в моих руках карты и статьи по американскому Северу. Ох, этот притягательный, овеянный романтикой, сказочный, с детства заманчивый и влекущий американский Север!
 Свой, наш Север, свое Заполярье с первых книг были не менее привлекательны, пожалуй даже больше, потому что реальней, доступней — стоило только вырасти! Американский же Север был вечной недости жимой мечтой. Он объемно занял мое детство, как и Антарктида. Прежде всего это героические полярные экспедиции Расмуссена, Скотта, Моусона, Нансена, конечно, и Амундсена, героя и кумира детства и юности, единственного человека, с которого я хотела брать пример — в одном узле такая воля, такое смертельное желание цели, такое неотступничество, и при этом каждый шаг продуман до конца, от крупного до мелочей.
 Брать с Амундсена пример было трудно: месяцами жить и спать при минус пятнадцати градусах было негде, лыж мне никто не покупал, оставалось только обливаться круглый год холодной водой и ходить для укрепления силы воли ночью на кладбище. Смогу ли я когда-нибудь проходить на собаках тысячи километров?
 Романтика Севера в детстве была и в других книгах и фильмах: золотой Клондайк, суровые и мужественные герои Джека Лондона, перевал Чилкут. Невольничье озеро... Названия, от которых расширялись глаза и холодели руки (Мартин Идеи был позже). По-иному волновали романы Кэрвуда, таинственные «золотые петли» волос, которые мужественные и нежные героини как-то ухитрялись оставлять на обледенелых кустах. Эти странные девушки чего-то искали в одиночку полярными ночами среди необитаемых снежных пустынь...
 То же было и в кино. Нас, восьми — десятилетних, беспрепятственно пускали на все сеансы и на все фильмы. В фильмах были утонченно-экстравагантные девушки из благородных семейств, неизменно очаровательные. По разным причинам забирались они в горы Аляски и Канады и оказывались в лапах бандитов-золотоискателей. Были сумасшедшие гонки на собаках, и была необыкновенная река Юкон, по которой на плотах сплавлялись прекрасные и благородные герои, догоняя убежавших от возмездия негодяев или спасаясь от погони вместе с романтическими героинями.

Подробнее



ВЫХОЖУ НА СВЕТ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

В Москве шли дожди. По таежной привычке я и в городе их не избегала. Любила, бродя, прислушиваться, как по-разному они звучат. Уличный дождь — гулкий, смелый — льет в полную силу желания, до водяного дыма, до водопадов с крыш(так «мудро» устроены желоба на наших крышах), с захлестом. В ажиотаже разгоняет девчонок в празднично-цветастых плащах, радуясь громко, с гудением— не спасут от меня плащики, не спасут! Набивает нетерпеливым людом подъезды, арочные подворотни и навесы метро. Течет с зонтов, плащей, со шляп.
 В Сокольниках дождь шелестел приглушенно, гармонично, будто слушал себя и умерял громкость, чтобы держать мелодию в избранном тоне. Под соснами было сухо, крупные капли прорывались вниз с порывами ветра, как перебежчики через кордон, плюхались в сухую пыль и сворачивались в неприступные, упрямые шарики крошечными ежиками.
 После вечерних дождей я ходила вдоль бульваров старыми московскими переулками, где через заборы свешиваются золотистые клены. Нет лучшей живописи, чем у этих уличных художников: кленовые листья на блестящем и черном от дождя асфальте — и в свете .фонарей, и днем...
 ...Доклад об ал асах я делала на всесоюзном совещании в Политехническом музее. Съехались мерзлотоведы отовсюду. Волновалась — ждала удивления, вопросов, может быть, возмущения (хотелось восхищения!), получилось хуже — ничего не было... Все прошло как-то буднично, беззвучно, будто докладывала о мерзлых кочках или давно известном пьяном лесе. Выслушали равнодушно, хотя, казалось, внимали и смотрели с любопытством.
 Как же это? Человек говорит, что все совсем не так, как считали доныне и думали десятки лет многие ученые, а они — ничего. Да разве можно это слушать так безразлично?
 Оказывается, можно. Ничего не изрекли. Может, показалось все или слишком простым, или слишком необычным? Только из первого ряда, что был прямо подо мной, под кафедрой, на которой я стояла, у моих ног, в паузах слышалось ворчливое, негромкое, слегка : заикающееся, немного в нос бормотание:
— Все это не-а-правильно, е-а-рунда какая-то...
 Это наш старый, хоть и младший, научный сотрудник, в общем-то хороший человек, все в мерзлотоведении принимающий вплотную к сердцу, как свое кровное, видимо, был недоволен. Но сейчас он меня раздражал не столько этим бормотанием, сколько тем, что во все время доклада, вероятно от возмущения, непрерывно—такая у него привычка — громко щелкал обеими вставными челюстями, и мне казалось, что он меня заглушает.
 Опустив руку, я отмахивалась от его бормотания, и он на некоторое время замолкал — и с челюстями тоже. Потом все повторялось снова. Увы, это было единственное заметное, мне по крайней мере, отношение к моему докладу.
 С безразличием пришлось смириться. Кое-кто из посторонних в перерыве в кулуарах останавливая меня, говорил: «А как же термокарст?» Или: «Интересно, очень...» Или: «Вообще-то вряд ли возможно, но вы молодец...»

Подробнее



НЕ УЙТИ ОТ АЛДАНА

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Мне очень трудно оторваться мыслями от Алдана, тем бо-I лее что я пишу о нем монографию. Несколько лет Алдана, еще вчерашнего, стоят передо мной сегодняшним днем. На подмосковной даче молодые лиственницы у веранды, жара и комары особенно мне его напоминают. Временами даже кажется, что откуда-то издалека приближается звон колокольцев идущего ко мне оленьего каравана. Сегодня я вошла памятью в один из холодных и ясных дней на Алдане, передо мной возникла фигура проводника охотника-эвенка Федора.
 ...Федор идет впереди меня, прыгая по ручью с камня на камень. Неожиданно нога его в расшитом торбазе соскальзывает в воду, он спотыкается и, падая вперед, руками упирается в неглубокое здесь дно. Он уязвлен: мужчина, охотник, и я видела его падение! Обернувшись на коварный камень, он говорит ему со спокойной укоризной, выразительно повышая интонации: «Ти такой виредный!»
 Отряд свой я оставила на юге, за Чульманом, и забралась к хребту Западные Янги, чтобы разузнать о незамерзающих источниках, прежде чем трогаться к ним с людьми и снаряжением, и нанять оленей. Федора мне указали на Таежке, я договорилась с ним об оленях и решила завернуть на его «лихачах» к таежным палаткам на один-два дня.
 Федор — эвенк-охотник, кочует с большим и шум ным ребячьим семейством. Ожидая нашего выхода с ним в недалекий маршрут, я лежала утром в одной из двух его палаток на огромной куче цветастых подушек, как ханская жена, и писала в своей полевой книжке. В палатке было тепло и даже солнечно сквозь брезент. Возились и шумели ребятишки. По брезенту бегали серые тени почти голых уже кустов. Ветер дышал и откинутую полу палатки то легким жаром костра, тг душистым холодом.
 Я почувствовала, когда подошли олени, хотя были они тихи, как. мох. Но меня словно обнимает всегда какое-то древнее магнитное поле, вот и тут сразу — написать, ни слушать ребячий смех и болтовню, только выйти осторожно и смотреть в гущу их тел, глаз и в дремучий кустарник их рогов, будто так вот, пристальным вниманием смогу постичь какой-то известный только им смысл бытия.
 Федор за палаткой чинил и примерял седла и тихо разговаривал с непослушными оленями. «Ти какой?—-спрашивал он вкрадчиво и замолкал, будто ждаг ответа, и, не дождавшись, медленно и раздельно, почти шепотом произносил: — Ти — виредный...»
 Это горный район с быстрыми реками, живая тайгл с медведями и другими таежными жителями. Ручьи уже покрылись по берегам пузырчатым льдом, вода под ним играет и переливается, стоит поздняя солнечная, веселая, какая-то несерьезная осень. И вот мы с Федором, прыгая с камня на камень, пробираемся вдоль неширокой речки, с двух сторон сжатой уже подмокшим сахаристым снегом,— эту бегунью и ночными морозами не скоро схватишь, середина ее бурлит по-летнему.
 Федор поправляет сползшее на шею ружье. Оно висит у него на левом плече, почти на локте, и как-то странно, дулом вниз, почти скребет по земле. Почему он не стреляет глухарей, спокойно расположившихся на дереве?

Подробнее



НИ ДНЯ БЕЗ МЫСЛИ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Место Крылова уже пустует... но я продолжаю видеть его сидящим в своем полукресле с повернутой влево головой, к окну.
 Как далеко я сейчас от аласов, увы! (alas — по-английски увы!). Пишу монографию об Алдане здесь же, в лаборатории. И все же...
 К физико-химикам я пришла запросто — они рядом через две двери. Встретили заинтересованно. И мне и им известно, что грунты аласного района схожи с лёссами, облёссованы, то есть хорошо держат стенки пока те сухи, и быстро обваливаются, когда намокают А облёссовываются они, оказывается, от частой смены процессов промерзания-таяния, что естественно в Стране вечной мерзлоты.
 А нет ли еще каких-либо свойств у этих лёссовидных грунтов? Может, за этот хвостик я вытащу тайну заколдованных речек, бесследно стирающих свои следы на поверхности земли и навечно, ненасытно, как Молох, поглощающих деревья и кусты?
 Обсуждали с увлечением. И все, что я узнала, было именно то, чего я ждала. Ученые установили, что химические процессы в вечномерзлых грунтах не прекращаются, как это думали ранее, они продолжаются. А лёссовидные грунты обладают даже необыкновенном способностью, называемой тиксотропностью,— приоб ретать текучесть при всякой механической нагрузке, а после прекращения ее снова уплотняться и восстанавливать прежние свойства.
 Может ли тяжесть обваливающихся берегов, поц-мываемых водой или намокающих по трещинам от дождей, быть той механической нагрузкой, которая служит толчком для течения и сплывания грунтов7 Может...
 А почему начинает течь грунт? Потому что нагрузка разрушает его структуру, частицы разъединяются и выделяется вода. Потом частицы снова взаимодействуют и соединяются в структуры, образовавшиеся было полости как бы вновь вбирают в себя воду, связывают ее, и текучее состояние прекращается.
 Вот и выявилась причина, почему участки между аласами как бы стираются, заштопываются и речные петли превращаются в аласы. А вне Страны мерзлоты, где не было процессов облёссования и тиксотропности грунтов, русла не сливаются или это происходит в небольшой степени.
 Удивительная это штука—радость. Она озаряет своим собственным, а не отраженным светом и даже пустяки жизни и обыденные поступки людей превращает в интересные и прекрасные. Как дитя, она бездумно закрашивает все подряд, и жизнь становится легче и выразительнее.
 Вчера шеф пришел в лабораторию и, весело поворачиваясь то налево, то направо, с манерой добродушного человека, радостно уделяющего ласку всем, чтобы никого не обидеть, провозгласил:
 —А вы знаете, товарищи, семьдесят лет, оказывается, прекрасный возраст для работы. Так считают. А?
Как вы думаете?
 Его только что выдвинули в академики. И ему исполнилось семьдесят.

Подробнее



ПОД ЯСЕНЕМ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

Мето, жара, московская пыль, пустота улиц. ...Неясной остается для меня наша Европейская Россия. Я грустно сидела во дворике лаборатории под ясенем, раздумывая об этом в живых брызгах почти осеннего солнца, переживая свою отстраненность от «поля». По Великой Русской равнине несколько раз наступал и отступал ледник. В четвертый раз ледник спустился южнее всего — это было Днепровское оледенение.
 Холод, очевидно, и вечная мерзлота, лёссовидные грунты, талые ледниковые воды, равнина с малыми уклонами вроде создали там все условия для медленного и извилистого течения речных потоков, а значит, и для образования аласов.
 Ну и как там с ними, с аласами, на Украине? Никогда я о них там не слыхала. Или, может, потому что не думала и не обращала внимания? Надо посмотреть, повспоминать равнину, восстановить в памяти климат, ее историю, четвертичные отложения — все почти уже позабытое.
 И что же оказалось—все географы-исследователи и почвоведы писали о... впадинах! Круглые, овальные, с плоским дном, ну прямо мои дорогие из нашего
Междуречья. И на карте, пожалуйста, тут они и сидят к югу от растаявшего ледника. «Куда они денутся!» — сакраментальная фраза Кольки Хитяева становится классической. История повторяется в европейском, так сказать, варианте.
 Статей и книг оказалось много. И как же расценивают эти впадины географы, геологи и почвоведы? Вот кое-что из моих выписок: «Так называемые степные блюдца-впадины занимают весьма обширные пространства почти на всей европейской части России, на Украине (там они называются подами), на Северном Кавказе, в Прикаспии, в Рязанской области, в поволжской части у Калинина».
 Сходные котловины наблюдаются вблизи Ленинграда, на берегу Ладожского озера, в районе реки Свирь.
 И на крайнем северо-востоке Европы, в местностях около Воркуты, «были встречены продолговатые и дугообразные впадины и озера-старицы, окаймленные кустарниковой ивой. Впадин так много, что они создают запутанную, сплетающуюся сеть, над которой возвышаются плоско-выпуклые участки тундры. От всего этого повсеместна сильная заболоченность.
 Размеры впадин—до пятнадцати — двадцати метров, глубина—до двух. Характерен единый наклон поверхности к современным или древним устьям рек. Везде они встречаются на почти горизонтальных поверхностях или на речных террасах, где имеются и лёссовидные грунты».
 Как приятно читать все это—и как выглядят впадины, и где расположены, и куда стремятся. Все на мою мельницу!
 Литература о происхождении степных блюдец оказалась обширной, однако общепризнанной теории их происхождения пока нет. Еще в конце прошлого века предполагали, что впадины эти вымывали речные струи. И тогда же впервые ученые указали на возможную термокарстовую природу впадин — от протаивания льдов, попавших в грунт в период оледенения.

Подробнее



НА ХУТОРАХ БЛИЗ ДИКАНЬКИ

В стране вечной мерзлоты с гидрогеологом Вельминой

На веранде было холодно. Толстое ватное одеяло лежало на мне теплым камнем. Старички хозяева вчера наперебой уговаривали меня ночевать в их светелке. Ввели меня в ее полумрак: низкие потолки, маленькие окошечки, да еще заставленные геранями и столетниками, жаркий, натопленный воздух, на кровати перина и неизвестно кто в перине.
 Хозяйка — маленькая, худенькая старушка — принесла мне на веранду уже в темноте — света тут нет — одеяло из разноцветных лоскутков.
 Я в Диканьке. В той самой, даже не верится... Оказалось, Диканька теперь довольно большое село, райцентр Полтавской области: маслосыроваренный и деревообделочный заводы и Дом культуры. Но немало еще и белых гоголевских хаток. Не найти теперь, однако, то место, где стояла хата кузнеца Вакулы, которую хвалил проезжавший через Диканьку архиерей, любуясь размалеванными хозяином по ее стенам «козаками на лошадях и с трубками в зубах».
 Меня этот домик и прельстил своей давней похоже стью. А мне предстоит еще ехать или идти километров двадцать в сторону, на «хутора близ Диканьки»...
 Из коридора доносятся голоса. Старички — оба маленькие, сухонькие, глуховатые. Разговаривая, становятся друг против друга на носочки, как две мышки на картинках из детских сказок, чтобы лучше слышать. Сейчас нас разделяет плотно закрытая толстая дверь, говорить они стараются как можно тише, но у них это не получается.
 — Она-то,— шумела в ухо старику хозяйка, видимо кивая в мою сторону,— сапоги у меня вечор просила. Говорит, итить ей куда-то далеко надо. Давать аль нет?
— Каки сапоги, куды еще давать?
 — Резиновы. Мои бо твои, говорит—любы. Просила, говорю, вечор — грязь ить вишь какая, наружу не выйти, дощь два дня лил. Давать, говорю, сапоги-то ей аль нет?
— А не уйдёть?
— Чего?
 — Не уйдёть, говорю, она с сапогами-то? Шо тогда делать?
 Я открыла дверь в коридор и вошла. Старички стояли вплотную друг к другу, каждый положив другому на плечо голову, как стоят в тихом вечернем приволье лошади. У хозяйки был сдвинут с уха серый шерстяной платок и торчал свернутый из мелких косичек крохотный пучок седых волос. Под вешалкой, где висели мое габардиновое пальто и плащ, стояли две пары резиновых сапог. Разговор прервался.
 Надо было вникнуть в мир их забот и беспокойства и понять—они ведь меня совсем не знали, а я обиделась, упрашивать не стала. Пропадут туфли, что поделаешь.
 Старичков с их белым домиком мне указали вчера в маленькой двухэтажной гостинице, единственной в Диканьке, с гордой вертикальной вывеской латинскими буквами: «Hotel». К гостинице из Полтавы меня привезло такси. Век нынешний и век минувший — в Диканьку на такси!

Подробнее



Назад 1 2 Далее